Глава 8

Глава 8

 

 

На следующее утро караван с уже отмывшимся «менестрелем» вошёл в ворота города Маэд, куда он не успел попасть вчера. Особенность этого большого города состояла в том, что через него проходили два тракта, соединяющие северную и южную части вольных городов. Маэд жил торговлей, и в нём были постоялые дворы всех более или менее значимых вольных городов. Именно в Маэде Голушко впервые вблизи увидел жителя Тапии, того самого города, который он подрядился сжечь.

Произошло это вечером, когда караван уже расположился на отдых. На этот раз Степан решил не радовать публику своими вокальными данными и просто ужинал в окружении бойцов «Гвардии Валлинора», которые изображали караванщиков.

— Мастер Брокунн, если не ошибаюсь? — спросил соседа Голушко по столу подошедший посетитель постоялого двора.

— Да, это я, — ответил бывший капитан, а теперь лейтенант вольной роты, подделывавшийся под купца.

Нисколько не смутившись, что он обратился не к тому, посетитель перевёл свой взгляд на Брокунна и продолжил:

— Насколько мне известно, мастер Брокунн, Ваш караван идёт на юг?

— На юго-запад, если быть точнее.

— Это даже лучше.

— Кому?

— Нам обоим.

— В смысле? — не понял Брокунн и внимательно посмотрел на своего собеседника.

Лжекупец сразу же понял, с кем их столкнула судьба. Небольшая шапочка, внешне напомнившая Степану узбекскую тюбетейку, коротко стриженые волосы, за исключением косички до плеча, свисающей с левого виска. Длинный полосатый халат с широкими рукавами, подпоясанный дорогим поясом с узором в виде семиконечной звезды.

Самым сложным моментом в плане Голушко было проникновение в Тапию, которое не вызывало бы ненужных подозрений. Жители города Тапии в большинстве своём принадлежали к секте семикустников и чужестранцев не жаловали. Можно было бы войти под видом купеческого каравана, как это и планировал первоначально Голушко, но все равно оставалась вероятность привлечь внимание тайной стражи города. Лучше всего было бы попасть в Тапию по приглашению кого-нибудь из купцов-семикустников. В этом случае за ними тоже будут приглядывать, но не так рьяно. И вот удача сама шла в руки…

Через три часа после того, как Сууутту (именно так звали купца-семикустника), закончил свою беседу с Брокунном, Голушко понял, что те четыре дня, которые продлится дорога от Маэда до Тапии, будут насыщены велеречивыми и длительными разговорами. Забегая вперёд, можно сразу сказать, что Голушко не ошибся…

***

Под конец первого дня путешествия случилась неприятность. Уже смеркалось, когда у одного из фургонов купца-семикустника отвалилось колесо.

— И чего сидим? — спросил подъехавший к потерпевшему аварию фургону «капитан» Билко.

Возница, также семикустник, ничего не ответил, а подъехавший на лошади Сууутту объяснил:

— Согласно нашей вере дни сменяются с закатом, и именно сейчас наступил день верхней ветви великого куста.

— И? — не понял Билко.

— В этот день запрещается работать. В порядке исключения тем из нас, кто оказался в дороге, можно править лошадью, но вот чинить фургон уже нельзя.

— А разве это проблема? — спросил подошедший Степан. Голушко прекрасно понимал, что если они не двинутся в течение получаса, то ночь застанет их в пути, и им придётся остановиться в лесу, а не в уютном трактире. Поэтому он предложил:

— Давайте мы вам починим фургон.

— Что вы, что вы, — ужаснулся Сууутту, — по заветам наших предков мы не можем ездить на фургонах, которые собрали чужеземцы…

— Но ведь мы не собираемся собирать фургон, — удивился Степан, — мы только его починим.

— Увы, — тяжело вздохнув, ответил семикустник, — чтобы я смог пользоваться этим фургонам, после того как вы его почините, наш мастер должен будет его разобрать и собрать…

 

***

Утро следующего дня началось с заунывных молитв семикустников. Последователи официальной религии города Тапии распевали молитвы около четырёх часов, причём весьма немелодично. После этого, наскоро перекусив чищеными орехами, последователи золотого куста расселись кружком вокруг Сууутту, который достал книгу и начал читать на редкость нудным голосом, вгоняющим в сон:

— В начале был куст. Он ещё не был великим кустом, но семя его летало во вселенной… — читал Сууутту своим единоверцам, а все остальные разбрелись кто куда, лишь бы не слушать эту тягомотину. — И захотел великий куст…

Степан поймал себя на том, что начал клевать носом, встал и с удовольствием потянулся, чем заслужил неодобрительные взгляды последователей религии великого куста.

— … создать нечто, — продолжил чтец-семикустник, — и отрастил он корень свой в пустоту, и напитался он в пустоте соком великой бездны…

Голушко, поняв, что у него от голода бурчит в животе, достал из холщового свёртка краюху чёрного хлеба, кусок сала и чеснок, и начал готовить себе бутерброды. Запах сала с чесноком донёсся до внимающих великому слову великого куста, и они нарочито поморщились, но по голодным взглядам на нехитрую снедь Степана чувствовалось, что они бы охотнее вкушали пищу земную, нежели духовную.

Один Сууутту, вставший, в отличие от остальных, спозаранку и заправившийся колбасой ещё до рассвета, как ни в чём ни бывало продолжал бормотать:

— … И отрастил великий куст первую ветвь свою, и расцвели на ней два цветка, и были сии цветки…

Смачное хрумканье прервало повествование про великий куст.

— Господин менестрель, — оторвался от книги Сууутту, — не могли бы вы грызть свой чеснок где-нибудь в другом месте?

— Разумеется, мастер Сууутту, — пожав плечами, ответил Степан и, собрав в мешок свою снедь, двинулся подальше от круга семикустников…

 

***

Спозаранку следующего дня семикустники развили бешеную энергию. Быстро заменив колесо, и не дав никому позавтракать, они потребовали, чтобы обоз немедленно двинулся дальше. На робкие возражение путешественников Сууутту отвечал, что время дорого, они и так уже на сутки отстают от графика…

Обоз вошёл в город Суитсу с последними лучами солнца, еле успели до закрытия ворот. Уже в потёмках добравшись до постоялого двора, все мечтали только о том, чтобы перекусить и выспаться, но не тут-то было – мест на постоялом дворе не оказалось.

— Табачная ярмарка, — пояснил ситуацию Диргиниус и, строго обведя взором бойцов вольной роты под видом обозников, предупредил:

— Только не вздумайте курить внутри городских стен! В Суитсу, несмотря на то, что основным источником его дохода является табак, курить строго-настрого запрещено, и всех нарушителей продают в рабство на табачные плантации.

— Алак, — обратился к магу Голушко после того, как все разошлись устраивать лагерь внутри частокола на пустыре около постоялого двора, за что его хозяин содрал с каравана целых три шкела, — а почему хотя в городе табачная ярмарка, в нём запрещено курить?

— Да просто у глав магистрата, которые являются очередными потомками местного пророка, как когда-то и у самого пророка, табачный дым вызывает страшный кашель и жуткую сыпь по всему телу, — ответил Диргиниус. — Вот пророк в своё время и запретил курить табак, а его преемники поддерживают данный запрет.

 

***

Несмотря на то, что курить в городе Суитсу было категорически запрещено, Степан не смог отказаться от употребления никотина. Впрочем, табак он не курил, он его нюхал. Впрочем, даже это невинное занятие вышло Голушко боком, так как некий не в меру ретивый блюститель нравственности, после того как застукал Степана за этим занятием, прочёл нудную проповедь о вреде табака, а потом позвал стражу. Наряд охранителей спокойствия граждан оказался таким же падким на деньги, как и везде, и Голушко удалось разойтись полюбовно с блюстителями порядка всего за три золотых. Десятник стражи взвесил в руке, внимательно осмотрел при свете факела и укусил каждую монетку, после чего счел, что нюхать табак и курить его не одно и то же, и под возмущённые крики бдительного гражданина удалился.

 

На следующие утро обоз отправился рано, сразу после открытия ворот. Степан долго вздыхал по поводу непредвиденных расходов (четыре золотых, из них только один ушёл на табак). Как только обоз выехал за ворота, «господин менестрель» сразу же достал трубку, набил её табаком и закурил. Спустя пару минут обоз догнали верховые под предводительством «капитана» Билко.

— Господин менестрель, сэр, мне кажется, вы это обронили — произнёс Билко, доставая из кошелька, подозрительно похожего на кошелёк «ночного моралиста» четыре золотых монеты.

— Как говорил их пророк, — наставительно сказал Голушко встревоженному Диргиниусу, убирая золотые в свой кошель, — праведникам воздастся на том свете, а остальным, значит, на этом. Мы не праведники, так что приходится подтверждать слова пророка теми делами, которые ему угодны.

— Погони не будет? — тяжело вздохнув, спросил Алак у Билко.

— Нет, господин маг, мы чисто сработали, – пять трупов и ни одного свидетеля.

Окончания Голушко предпочёл не услышать, усиленно раскуривая и без того дымящуюся трубку…

 

***

До вечера обоз двигался по полузаброшенному тракту. На ночь пришлось расположиться под открытым небом, так как по дороге путники обнаружили вместо старого трактира пожарище. Ни попутного, ни встречного движения на тракте не было.

Ночь прошла спокойно, и с рассветом обоз двинулся дальше. К вечеру на горизонте показались развалины города. Сунния, догадался Голушко, но, посмотрев на ехавшего рядом с ним семикустника, предпочёл не оглашать свои мысли вслух.

В отличие от Степана, Сууутту, напротив, повеселел и начал рассказывать о преимуществах веры тапийцев и их образа жизни. Из его слов следовало, что все величайшие открытия и изобретения совершались исключительно семикустниками…

На ночлег обоз остановился среди руин города. Быстро собрав фургоны в круг, и разведя костёр, обозники приготовили себе поздний ужин, перекусили и без разговоров улеглись спать, предварительно выставив охрану. Вид некогда процветающего города, теперь обращённого в руины, производил тяжёлое впечатление на часовых, и они больше сидели возле костра, чем смотрели по сторонам. «Капитан» Билко, который проснулся, чтобы проверить посты, сделал часовым втык, но только и смог добиться, что охрана села спиной к огню…

Первая половина ночи прошла спокойно. Однако, когда непроглядная темень сменилась ещё едва различимой в это время предрассветной дымкой, раздался душераздирающий крик, полный боли, и из-за уцелевшей стены какого-то большого здания выбежал один из семикустников. По его левой щеке стекала кровь и капала на одежду, вся левая половина лица была буквально располосована от виска и до подбородка.

Семикустник не успел добежать до фургонов всего пару шагов, как арбалетная стрела вошла ему точно под левую лопатку, так что в круг фургонов упало уже мёртвое тело.

— К оружию! — заорал один из часовых. — На нас напали!

Но не успел ещё полуразбуженный обоз что-либо предпринять, как из темноты спокойно, не торопясь, вышла Ребана и громко произнесла:

— Отбой боевой тревоги!

От этой команды, которой в своё время безуспешно пытался научить бойцов «Гвардии Валлинора» Голушко, обозники из числа вольной роты растерялись окончательно, и один из них даже уронил своё копьё. Древко копья задело полупроснувшегося «господина менестреля», который вначале выругался, затем сел, потянулся и спросил:

— А что происходит?

— Сейчас узнаю, господин менестрель, сэр, — ответил Билко и спросил:

— Ребана, Сну тебя подери, что происходит?

— Господин капитан, — вытянувшись в струнку, ответила Ребана, — из-за неправильной оценки ситуации караулом была отдана ложная команда о боевой тревоге, и поскольку на обоз никто не нападал, я её отменила.

Несколько обалдев от такого ответа, Билко что-то промычал, а затем, взяв себя в руки, неуверенно спросил:

— А кто убил этого?

— Во время задержания подозреваемого последний оказал сопротивление и был убит при попытке к бегству, — казённым голосом ответила девчушка.

Этот ответ окончательно вверг господина капитана в прострацию, и только менестрель, который в своей жизни сталкивался с подобной манерой разговора, спросил:

— Подозреваемого в чём?

— В покушении на изнасилование.

— Кого? — не понял Голушко.

— Меня, — ответила Ребана, чуть смутившись и слегка покраснев.

— Да кто на тебя позарится-то, — ехидно заметил слегка пришедший в себя Билко, — мужик не собака, чтобы на кости бросаться.

— Но он же семикустник, а они все… — начала было отвечать Ребана, но её перебил Сууутту:

— Так ты признаёшь, что убила?

— Это не убийство, — железным тоном обрубила Ребана, и пояснила: — Подозреваемый застрелен при попытке к бегству.

На полминуты весь обоз затих, слышно было только фырканье лошадей. Затем, поняв, что ему уже не удастся заснуть, Степан встал и начал разбираться в ситуации. Попытки Сууутту возразить, что менестрель не является главой обоза, провалились по причине численного превосходства бойцов вольной роты «Гвардия Валлинора» над семикустниками.

А произошло следующее. За ужином Ребана пожадничала и выпила целых три чашки отвара из урюка и сушеных яблок. Поскольку «господин менестрель» в отличие от большинства капитанов вольных рот питался вместе со своими подчинёнными, он разорился на большой запас сахара, а Ребана была сладкоежкой. К середине ночи Ребане пришлось подняться и выйти за охраняемый контур обоза. Вслед за ней выскользнули и два семикустника, но девочка на них внимания не обратила и отправилась по своим делам за стену разрушенного здания…

Внезапно кто-то закрыл ей рот и схватил за грудь. Семикусник, который держал её сзади, не сразу понял, почему его товарищ завопил не своим голосом и отскочил от девочки. А это Ребана полоснула его ножом по лицу. Через мгновенье она уже перехватила нож и ударила им по запястью руки, которая закрывала ей рот.

Семикустник всё ещё держал девочку одной рукой, и та, вместо того, чтобы заголосить, резко дёрнулась, повернулась вправо, перехватила нож в другую руку и вогнала лезвие клинка в шею семикустнику. Последнее, что увидел захлёбывающийся своей собственной кровью насильник, был арбалет, который его несостоявшаяся жертва спокойно подобрала с земли и направилась в сторону обоза, по пути оттолкнув тело ногой…

Пока Степан разбирался со всем произошедшем, среди семикустников разгорелся спор, во время которого Сууутту открывал священную книгу и цитировал из неё куски.

— …Великий куст учит нас, — благоговейно произнёс Сууутту и начал читать:

— …Но если кто будет врагом ближнему своему и будет подстерегать его, и восстанет на него, и убьет его до смерти, и убежит в один из городов внешних, то старейшины Тапии должны послать, чтобы взять его оттуда и предать его в руки мстителя за кровь, чтоб он умер; да не пощадит его глаз твой; смой с Тапии кровь невинного, и будет тебе хорошо.

Лязг мечей, покидающих ножны, раздался вокруг семикусников. Первый из них, кто увидел это, тут же закричал:

— Братья, братья – это не подходит!

— Почему не подходит? — удивился не въехавший в обстановку другой семикустник.

— Потому что не девица подстерегала, а её подстерегли! — с жаром ответил первый, косясь на обнажённые кленки. — Кроме того, данная девица некуда не сбегала, и мы точно не знаем, можем ли мы считать кровь нашего брата невинной…

— Это да, — согласился оторвавшийся от книги Сууутту, мгновенно оценив ситуацию, а главное — количество семикустников и их возможных противников. В результате он моментально пришел к выводу, что данный отрывок никак не подходит под ситуацию, во всяком случае, пока обоз не придёт в Тапию, где им смогут оказать помощь городские стражники.

Лихорадочно перелистывавший страницы книги Сууутту вдруг остановился и начал читать дрожащим голосом:

— …И увидишь между пленными женщину, красивую видом, и полюбишь ее, и захочешь взять ее себе в жены, то приведи ее в дом свой, и пусть она острижет голову свою и обрежет ногти свои, и снимет с себя пленническую одежду свою, и живет в доме твоем, и оплакивает отца своего и матерь свою в продолжение месяца; и после того ты можешь войти к ней и сделаться ее мужем, и она будет твоею женою; если же она после не понравится тебе, то отпусти ее, куда она захочет, но не продавай ее за серебро и не обращай ее в рабство, потому что ты смирил ее.

— И что, вы уже всех нас взяли в плен? — поигрывая саблей, ехидно спросил Голушко.

— К тому же ни один из них не стал моим мужем, — чуть покраснев, заметила Ребана.

— Что значит — один из них? — удивилась Хиир, оторвавшись от своего арбалета.

— Да там второй, за стеной лежит, — махнув в сторону развалин, ответила Ребана.

— Ну, ты даёшь, девочка моя, — пробурчала себе под нос Лутка, глядя, как семикустники начали недоумённо переглядываться, сообразив, что ещё одного из них не хватает.

Тем временем Сууутту ещё быстрее стал перелистывать книгу, наконец, нашёл в ней заинтересовавший его отрывок и начал читать:

— …Если будет молодая девица обручена мужу, и кто-нибудь встретится с нею в городе и ляжет с нею, то обоих их приведите к воротам города, и побейте их камнями до смерти: отроковицу за то, что она не кричала в городе, а мужчину за то, что он опорочил жену ближнего своего; и так истреби зло из среды себя. Если же кто в поле встретится с отроковицею, обрученною и, схватив ее, ляжет с нею, то должно предать смерти только мужчину, лежавшего с нею, а отроковице ничего не делай; на отроковице нет преступления смертного: ибо это то же, как если бы кто восстал на ближнего своего и убил его; ибо он встретился с нею в поле, и хотя отроковица обрученная кричала, но некому было спасти ее. Если кто-нибудь встретится с девицею необрученною, и схватит ее и ляжет с нею, и застанут их, то лежавший с нею должен дать отцу отроковицы пятьдесят шкелов серебра, а она пусть будет его женою, потому что он опорочил ее; во всю жизнь свою он не может развестись с нею.

Вот тут-то собрание семикусников возмутилось по-настоящему. Всё дело было в том, что, согласно их традициям, если кто-то из обоза умирал, то его имущество делилось на всех, а отдавать пятьдесят шкелов чужакам им не хотелось…

— Вы слышали братья, чему великий куст учит нас, — сурово произнёс Сууутту, чем заставил остальных семикустников замолчать. — Данная девица не обручена, но в тоже время и ни один из наших заблудших братьев не лёг с нею, значит, священный куст ничего не говорит о том, что нам делать дальше. Поэтому я спрашиваю вас, мои собратья, как нам быть…

В конечном итоге уже под утро собрание семикустников постановило, что претензий по поводу убиенных к девице нет, но и денег отцу данной девицы не заплатят, и, кроме всего прочего, мёртвые жениться не могут по определению. Сууутту даже свою священную книгу захлопнул с таким грохотом, как будто таким образом хотел утвердить это решение…

Поскольку ночь уже прошла, все начали собираться, чтобы двигаться по тракту дальше. Уже перед самым выходом Диргиниус отозвал Голушко в сторону и спросил:

— Ты думаешь, этим всё закончится?

— А почему нет? — удивился Степан, — ведь решение вынесено.

— Вынесено простыми семикустниками, но по прибытии в Тапию их старейшины могут и передумать.

— И что ты предлагаешь?

— Да так, есть одна идейка…

***

Поздно вечером, спустя два дня после вышеописанных событий, обоз подошёл к стенам города Тапия. Городские ворота были уже закрыты, так что обозу пришлось повернуть обратно к пригородному трактиру, где путешественники и заночевали.

Утром, несмотря на то, что Сууутту растолкал всех ни свет, ни заря и заставил двигаться к воротам города, даже не позавтракав, в очереди они оказались пятыми и прошли через ворота только к полудню.

Степан Голушко был новичком в этом мире, но ему уже неоднократно приходилось посещать различные города, и он привык к тому, что досмотр обозов происходит быстро и весьма поверхностно. Именно поэтому он сильно удивился, когда выяснилось, что тапийские стражники выполняют свои обязанности с параноидальной скрупулезностью – вытаскивают из фургонов все тюки и проверяют их иногда по три раза каждый.

«Совсем как наша таможня шмонает туристов», — подумал Голушко.

Следующим неприятным открытием для Степана стало то, что в Тапию запрещено было ввозить сало. На этом фоне запрет на ввоз раков, рыб без чешуи и червивых яблок казался просто лёгким недоразумением. Ещё Голушко совсем не понравилось, что в Тапии была разрешена работорговля, и пока их в третий раз перетряхивали стражники, мимо обоза прошёл караван с рабами.

— Неужели священный куст позволяет чадам своим обращать друг друга в рабство? — с ехидцей спросила Хиир у Сууутту, на что последний ответил,  как само собой разумеющееся:

— В мире живут не только чада великого куста, но и те, кто не принимает его милость, а потому мы можем делать с ними, что угодно.

— Мы уже в курсе, — заметила на это Ребана, поглаживая рукоять кинжала, висящего у неё на поясе.

Наконец стражи закончили досмотр вещей чужеземцев и приступили к фургонам своих соплеменников. Вот тут-то их и ждала немыслимая удача – в фургоне Сууутту под тюками с тканью был обнаружен мешок с салом.

— Господа, это не моё, — завизжал Сууутту и указал на Голушко, — это он, проклятый чужеземец, мне подбросил!

— У меня всё запрещённое вы только что уже забрали, — покраснев от злости, сказал Степан повернувшимся к нему служителям порядка, — как я мог что-то ему подбросить?

— Разберёмся, — ледяным голосом сказал старший и продолжил перетряхивать имущество Сууутту и его компаньонов.

В фургоне Сууутту больше ничего не нашлось, зато в следующем фургоне кроме тайника, в котором находились золотые монеты, был обнаружен ещё один тайник, в котором находилось около десятка деревянных выкрашенных красной краской кроликов.

Увидев это, владелец фургона упал на колени, разорвал на себе одежду, посыпал главу дорожной пылью и, вырывая волосы, начал всхлипывать и причитать, что вёз в тайнике совсем другой товар, а противных кусту идолов ему подбросили злобные язычники…

Тем временем досмотр продолжался. В тайниках ещё двух фургонов было найдено: шесть колец кровяной колбасы, около килограмма жареных в масле пауков и скорпионов, двадцать вяленых змей и одно червивое яблоко.

— Ну, колбаса – это понятно, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Степан, — кузнечики, скорпионы и змеи – это на любителя, но тоже понятно, а вот зачем яблоко?

— Признаёшь ли ты, Сууутту, сын Сууухху, что участвуешь в заговоре вероотступников, которые на своих противных кусту сборищах поедают запрещённое и славят демонов языческих… — грозным голосом начал начальник стражников.

— Не-ет! — с отчаяньем завопил Сууутту и упал на колени.

— Взять его!..

 


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

четыре × 3 =